ПЕСНИ МИРЗЫ-ШАФИ.

Шестнадцатого ноября 1852 года в городе Тифлисе умер младший преподаватель тифлисского уездного училища, вечный труженик и неудачник, замечательный азербайджанский поэт. Звали этого человека Мирза-Шафи, Вазех - его псевдоним. Год рождения поэта точно неизвестен. По одним данным это - 1792, по другим - 1804. Мирза-Шафи родился в Гяндже, в здешнем медресе он получил образование и в Гяндже провел большую часть своей жизни, мыкая горе, пробавляясь то секретарствованием в богатом доме, то преподаванием восточных языков и каллиграфии.

С юности Мирза-Шафи слыл вольнодумцем и противником духовенства, чье корыстолюбие, ханжество и фанатизм породили не одно обличительное стихотворение поэта. Его объявляли кафиром, богоотступником, и, естественно, это не облегчало бедному учителю борьбы за существование. В конце сорокового года нужда привела Мирзу-Шафи в Тифлис, где друзья поэта исхлопотали ему место младшего преподавателя - должность, избавлявшую от голода, но не от нужды; нужда преследовала Вазеха до самой смерти.

Судьба Мирзы-Шафи - типичная по тем временам судьба талантливого человека, который позволял себе быть свободомыслящим и независимым. Насколько обычной была жизнь Мирзы-Шафи, настолько необычна судьба его стихов.

В 1844 году в Тифлис приехал немецкий литератор Фридрих Боденштедт. Будучи ориенталистом, он проявил большой интерес к жизни Кавказа и пожелал брать уроки восточных языков. Так судьба свела его с Мирзой-Шафи.

В своей книге "Тысяча и один день на Востоке" Боденштедт вспоминает:

"Уроки происходили три раза в неделю, и на них присутствовали также другие ученики Мирзы-Шафи. Потом начинался "диван", и Мирза-Шафи, взяв слово, пел, объяснял нам свою песню".

Боденштедт в ту пору был молод и тоже безвестен. Ни он сам, ни кто другой, конечно, не предполагали, что слава Мирзы-Шафи, оставив в безвестности азербайджанского поэта, осенит поэта немецкого, сделав на какое-то время его имя одним из самых популярных в Европе. Но случилось именно так.

В 1847 году Боденштедт возвратился на родину, привезя с собой записи песен своего учителя и его подарок - тетрадь стихов, озаглавленную "Ключ мудрости". По свидетельству Боденштедта "эта тетрадь содержала в себе все мировоззрение нашего учителя".

В 1850 году Боденштедт издает "Тысяча и один день на Востоке". Значительная часть этой объемистой книги посвящена рассказу о Мирзе-Шафи и переводу его стихов. В следующем году выходит книга "Песни Мирзы-Шафи" в переводе Ф. Боденштедта. Успех песен был необычайным. Книга ежегодно переиздавалась по нескольку раз и была переведена на многие европейские языки.

В 1870 году русский композитор Антон Рубинштейн, живший тогда в Веймаре, написал двенадцать романсов на слова Мирзы-Шафи в немецком переводе Ф. Боденштедта. Романсы вызвали восхищение Листа и других музыкантов того времени. Впоследствии тексты романсов были переведены на русский язык, и один из них - "Персидская песня" - приобрел широкую известность, чему в большой мере способствовало исполнение его Ф. И. Шаляпиным. Однако мало кто знал, что слова этого очень популярного романса принадлежат азербайджанскому поэту Мирзе-Шафи.

Итак, в течение десятилетий Европа проявляла огромный интерес к стихам "мудреца из Гянджи", который умер, по-видимому, так и не успев получить экземпляр книги со своим портретом на обложке, посланный ему в дар бывшим учеником. Небывалый успех песен дал возможность Боденштедту в семидесятых годах издать еще один сборник "Из наследия Мирзы-Шафи" и выступить с неким "разоблачением". Боденштедт объявлял, что более двух десятилетий мистифицировал публику, что хотя человек по имени Мирза-Шафи существовал на самом деле, но "правда в том, что песни Мирзы-Шафи не являются переводами и мне одному обязаны своим существованием". С Боденштедтом не спорили, да и спорить было некому, заявление его приняли за истину, и с этих пор в учебниках литературы и в энциклопедиях о творчестве Мирзы-Шафи писали, как о мистификации Боденштедта.

В последние десятилетия были найдены подлинники стихов Мирзы-Шафи на азербайджанском и персидском языках. Азербайджанскими учеными написано немало интересных работ, опровергающих версию Боденштедта.

В такой небольшой статье пересказывать доводы, утверждающие авторство Мирзы-Шафи, не имеет смысла. Тех, кто заинтересуется этим вопросом, можно отослать к работам ученых. И прежде всего необходимо назвать две такие работы: А. А. Сеид-Заде, "Мирза-Шафи или Боденштедт?", Баку, 1940, и М. Рафили, "Мирза-Шафи в мировой литературе", Баку, 1958.

Неизвестно, что заставило Боденштедта сделать свое "разоблачительное" заявление: некоторая вольность, допущенная им при переводе, или небывалый успех "Песен", даже малую часть которого Боденштедт не хотел уступить своему бывшему учителю, или же соблазн неопровержимости.

И действительно, Боденштедт сделал свое заявление, когда прах Мирзы-Шафи уже более двадцати лет покоился на тифлисском кладбище. Не осталось в живых и большинства людей, посещавших "диваны" азербайджанского поэта. У Мирзы-Шафи не было родных, которые сочли бы стоящим делом борьбу за авторство песен. Однако, сколь значительна ни была вина Боденштедта перед Мирзой-Шафи, она невелика в сравнении с заслугой перед литературой: до нас дошли пусть не в подлиннике, а в переводе, многие прекрасные его стихи, которых мы бы не узнали, не будь того, что в нынешнем литературоведении носит название "плагиат Боденштедта". К этому следует прибавить, что наиболее обширные сведения о жизни и характере Мирзы-Шафи мы тоже узнаем из книги Боденштедта "Тысяча и один день на Востоке", где Боденштедт, несмотря на некоторую ироничность и снисходительную интонацию повествования, дает очень высокую оценку талантам своего учителя.

Чтобы яснее представить себе мировоззрение Мирзы-Шафи и тот конфликт с действительностью, в который он ежечасно вступал, следует привести свидетельства другого великого азербайджанца - Мирзы-Фатали Ахундова. В своей "Автобиографии" Мирза-Фатали Ахундов вспоминает:

"В одной из келий гянджинского медресе жил человек по имени Мирза-Шафи - уроженец этого края, который, в дополнение к своим обширным познаниям в различных областях наук, очень хорошо писал и почерком насталик. Это тот самый Мирза-Шафи, приключения которого и выдающиеся способности описаны в Германии.

Я по велению моего второго отца каждый день ходил к этому человеку и под его руководством упражнялся в писании почерком насталик. Но с течением времени между мною и этим уважаемым человеком возникли близость и откровенность. Однажды этот уважаемый человек спросил меня:

- Мирза-Фатали, какую ты цель преследуешь этой своей учебой? Я ответил:

- Хочу быть духовным лицом. Он сказал:

- И ты хочешь быть таким же лицемером и шарлатаном?

Я был крайне удивлен. Что за слова?

Мирза-Шафи посмотрел на меня глазами, полными сожаления, и сказал:

- Мирза-Фатали, не калечь свою жизнь в среде этой презренной касты. Возьмись за какое-нибудь другое дело.

И когда я спросил о причинах его ненависти к духовным лицам, он начал открывать передо мной такие обстоятельства, которые до того были совершенно неизвестны мне. До возвращения моего второго отца из Мекки Мирза-Шафи познакомил меня со всеми вопросами истинного просвещения, как бы сняв с моих глаз шоры. Я принялся с одобрения моего второго отца за изучение русского языка".

Вероятно, Мирза-Шафи был очень скромным, безгранично доверчивым человеком, неуверенным в себе, не заботящимся о собственном благе. С точки зрения общепринятых норм Мирзу-Шафи можно считать неудачником. И действительно, в чем он преуспел? Богатство? Он жил и умер бедняком! Карьера? Но, при всей своей необыкновенной для того времени учености, место младшего преподавателя было пределом, которого он достиг. Неудачной была личная жизнь поэта. Его любовь терпела крушения то из-за сословных преград, то из-за религиозных предрассудков. Не увидел Мирза-Шафи изданной хрестоматии по родному языку и литературе, хоть он отдал работе над нею много лет своей жизни, и, наконец, в поэзии все, что сохранилось от Мирзы-Шафи, сохранилось буквально чудом.

Но если в жизни поэт был бессилен перед миром, где властвовали богатство, тупость и фанатизм, то в песнях Мирза-Шафи был во всеоружии. Противопоставляя свою позицию господствовавшему мусульманскому ханжеству, поэт порою принимал позу гуляки и повесы, которая сама по себе уже была вызовом.

Учитель мой - Хафиз,

Мой храм - питейный дом,-

говорит Мирза-Шафи, хотя в жизни храмом поэта был не питейный дом, а тот же Хафиз - то есть поэзия. К ней он относился как фанатик к своей религии. Но если верующий, молясь богу, ждет поблажек в этой жизни и блаженства в той, Мирза-Шафи от своего бога не ждал ни льгот, ни наград. Он, по свидетельству того же Боденштедта, редко записывал стихи, а если и записывал, то легко отдавал записи друзьям, как это было с тетрадью "Ключ мудрости". По-видимому, поэт никогда не стремился к публикации своих стихов. Он пел бескорыстно, как поют птицы, пел, потому что не мог не петь.

Часть стихов, вошедших в эту книгу, переведена с найденных подлинников, азербайджанских и персидских. Большая часть книги переведена с немецких текстов Боденштедта.

Вообще переводчика стихов можно уподобить строителю, перед которым стоит странная и нелегкая задача - разрушить некое здание, чтоб из его обломков построить на новом месте другое, как можно более сходное с разрушенным. Переводчики данной книги попали еще в более сложное положение. Им надо было разрушить уже восстановленное здание, чтоб из его обломков воссоздать другое, сходное с первоначальным, которого они никогда не видели и о котором могут судить лишь по не совсем точной копии.

Мирза-Шафи читал и пел своему ученику не только свои стихи, но и стихи других, как современных ему поэтов, так и предшественников. Некоторые из этих стихов Боденштедт перевел и, приписав Мирзе-Шафи, поместил в книгах его песен.

В сборниках, переведенных Боденштедтом, есть стихи, чье авторство не выяснено, но о которых, зная философскую и нравственную концепцию Мирзы-Шафи, можно с уверенностью сказать, что они не принадлежат "мудрецу из Гянджи".

Перед переводчиками этой книги, на мой взгляд, было два пути: или держаться как можно ближе к Боденштедту, исходя из предпосылки, что он точно передал подлинник, или же попытаться отделить истинного Мирзу-Шафи от того, что ему приписано, попытаться восстановить восточную форму стихов Мирзы-Шафи, которую иногда Боденштедт явно нарушал. В создании этой книги на русском языке участвовали два переводчика, и каждый избрал для себя один из этих двух возможных и правомерных путей. Л. М. Мальцев более близок к Боденштедту; я старался в большей мере "восстановить" Мирзу-Шафи.

Несмотря на наличие обширной литературы о Мирзе-Шафи, творчество его изучено не досконально. Возможно, переводчиками допущены неточности, они будут устранены при дальнейших исследованиях, при изучении неизвестных пока что подлинников, оставленных замечательным азербайджанским поэтом.

Н. Гребнев

Hosted by uCoz